Копипаст.ру - фото ню, юмор, фото приколы, бесплатные игры, демотиваторы, комиксы, девушка дня Фото приколы   Удивительное   Фото НЮ   Ещё »  

хочу только
эфир   блогород   недельник   лидеры   лучшие   архив   пopно  
Нас уже 82088. 
Подсчет онлайн...
сейчас
+ регистрация / вход

→ В НОВОМ

Извращений не бывает. Мазохист

13 мая 2010 в 13:48Блогиby Ведьма А
9
рейтинг
6
коммент.

Ладно, только не надо меня жалеть. Обычно, если я начинаю рассказывать, даже еще до того, как я начинаю рассказывать, меня сразу жалеют. Просто потому, например, что видят нас вместе с Резой, и не понимают при этом, что там к чему. Видят, как Реза мне пепел от сигарет в карманы стряхивает, видят, как я сапоги с неё ртом без рук снимаю, видят, что я в ошейнике хожу. Говорят "как ты можешь". Говорят "жалкий". Говорят "не противно ли". Да нет, не противно.

Не противно ладно, мало ли кому не противно. Моему вон соседу из дома напротив тоже, может быть, у себя дома многое не противно, но мне вот на его месте было бы противно, и вообще дело не в этом. Дело не в том, как ты живёшь, а в том, как ты туда попал. Туда, где живешь. В то, как живешь. А я туда попал добровольно. Вот когда я это говорю, мне обычно сразу отвечают "какие же у тебя, наверное, были проблемы, раз ты в такое добровольно угодил". Да не было у меня никаких особых проблем. Ну кроме того, что я вроде как убил собственного отца.

Нет-нет, без ужастиков, да не шарахайся ты, погоди. Не хватайся за портмоне, я ж сказал "убил", я не сказал "ограбил", и за нож тоже хвататься не надо, искусство самообороны тебе не понадобится. Ты слушай. Мне семь лет было.

Мне семь лет было, и я очень любил свою маму. Страшно любил. Мама моя (она и сейчас жива) - женщина обалденная, замечательная, таких больше нет. Красавица. Такая же, как Реза - ну ты видишь, как Реза выглядит, нормально, да - так вот, мама моя еще красивее, даже сейчас, а какая в молодости была, ну ты можешь себе представить. Маме было лет двадцать пять что ли, когда мне было шесть, или что-то около того. Она меня довольно рано родила.

Родила она меня от своего собственного законного мужа, без глупостей, по любви и без осложнений. Жили они хорошо, отец маму обожал (кто ж её не обожал), меня любил, работал, мама со мной дома сидела, без проблем так всё. И мне до моих где-то четырёх лет всё нравилось, абсолютно, я был уверен, что мне дико повезло, потому что мало у кого есть такая красивая мама и такой классный отец, ну правда мало у кого. Отец со мной много возился, лодки-машинки мне там всякие покупал, играл по-разному, гулять ходил и с горки катался, молодой же был тоже, чего ему. Короче, всё у меня было.

А потом, как-то резко и сразу, стал я маму ревновать. И не то что бы отец к ней, не дай Бог, плохо относился. И не то что бы он её или меня обижал. Совсем наоборот даже, мама моя жила при отце, как принцесса, на каждый праздник, включая день Шахтёра какой-нибудь там - цветы, каждое воскресенье - завтрак в постель, на день рождения он ей вообще, по-моему, весь ассортимент ближайших цветочных магазинов закупал. Но как-то мне это вдруг перестало нравиться. Сначала нравилось и вообще как само собой разумеющееся воспринималось, а потом как-то перестало вдруг. Мне семь лет исполнилось, я в школу пошёл, домой относительно поздно начал приходить, а мама ведь у нас не работала, дома сидела. И вот уходил я в школу, а сам следил, чтобы отец раньше меня ушел. Чтобы, значит, они там вдвоём без меня не остались. Как увижу, что отец выходит (а там целый ритуал был, маму поцеловать, меня поцеловать, всё как надо), помашу ему ручкой, как хороший мальчик, и нормально, можно в школу идти. А вот если он по какой-то причине на работу позже собирался, дела там какие-нибудь у него нестандартные намечались, или просто лень ему было рано вставать - тут всё, тут меня в школу было не выпихнуть. Чего я только не изобретал: и по полчаса кашлял-чихал, и в туалете запирался, и портфель в последнюю минуту терял, уж не говоря о космическом количестве внезапно порвавшихся шнурков и прочих завязок. Мама со мной такими утрами подолгу возилась, отец как-то спокойно, надо сказать, это воспринимал, он, кажется, нарочитости всего этого и не видел. Мама видела. Мама вообще хорошо меня понимала, только вот не всегда она знала, чего ей с этим пониманием делать. Пыталась в шутку обратить. Смеялась: иди, говорила, Отелло, иди. Ничего тут без тебя не будет. Папа чай попьёт и на работу пойдёт, иди давай, Отелло. А мне семь лет, нормально, да? И кто такой Отелло, я уже знал, сам прочитал книжку, нашел дома и прочитал, я с четырех лет читаю, трудно, что ли. И мне не до шуток было, я как из дома выходил, зная, что отец еще там, так за домом и застревал. Ждал, когда он выйдет. Если быстро выходил - действительно чай попили и пошел - я бежал в школу легко, как на собственные именины. А если его долго не было (а я ж не знаю, чего его долго нету, да и понятия особого я тогда не имел, что вообще между мужчиной и женщиной обычно происходит, при мне они довольно сдержанно себя вели, только вот смеялись много и болтали без конца, к этому я их и ревновал, со мной они так много не болтали) - я ждал и ждал, первый урок проходил, второй, потом выходил отец, спокойный такой, деловитый, садился в машину и уезжал, а я перся пешком в свою дурацкую школу, и казалось мне почему-то, что нет в этой школе и в этом мире ну абсолютно ничего хорошего.

Отец мне, при всём при этом, нравился. Да чего там нравился, любил я его, хорошо так любил, с теплом. И руки его мне нравились, когда он меня под потолок подкидывал, или что-то мне объясняя, за плечи обнимал. И глаза, синие, смеющиеся, красивые очень глаза. У меня глаза тоже синие, видишь? Нос у меня мамин, это все говорят, и овал лица тоже мамин, а глаза - его, у мамы карие. Я когда в зеркало смотрелся, и там видел, что на родителей похож (мне хотелось, чтобы больше на маму, потому что все говорили, что мама - красавица, но вообще-то я на них на обоих похож), я радовался. Было в этом что-то правильное, что ли. Что у меня нос мамин и глаза отца. Что я не с улицы, не чужой.

Но когда отец маму на руки брал, а он её часто на руки брал, она и теперь-то невелика, а тогда совсем миниатюрная была, а отец высокий, или когда он её в шею нежно так целовал, незаметно сзади подходя - вот тогда я себя чувствовал именно с улицы и именно чужим. Потому что ясно виделось мне, что я им, счастливым таким, ну совсем не нужен. То есть вообще-то нужен, обычно нужен, каждый день нужен, а вот в эти моменты взаимной нежности - не нужен. Нет мне места в ней, нисколько. А взаимной такой вот нежности в нашем доме было "ну просто завались", как говорил толстый полосатый кот в моём детском мультике. И жить мне с этой непрестанной их друг к другу нежностью, в которой не было мне места, было ну очень тяжело.

Не знаю я, как так получилось. Не знаю. Обычно дети это как-то полегче переносят, что ли, или родители при них себе особой воли не дают, так ведь и мои не давали, просто очень они друг друга любили, и очень это было всё заметно, что ли. Хотя вообще-то считается, что такая атмосфера для воспитания детей - это хорошо, да и я считаю, что это хорошо, когда родители холодные или ругаются вообще, это лучше, что ли? Но я очень впечатлительным мальчиком был, умненьким, ранним таким, и очень маму любил, мама у меня красавица, и меня тоже любила очень, ненормально сильно как-то любила, может быть, всё дело в этом. Короче, с какого-то момента я отца при ней уже просто видеть не мог. Убегал в соседнюю комнату, лишь бы их двоих не наблюдать, даже просто рядом сидящих, отказывался к нему при ней подходить. Без неё - подходил, ласкался, на шею залезал, любил-то я его по-прежнему, он был мне нужен, и она была мне нужна, вот только еще мне было нужно, чтобы кроме как через меня они никак не общались. Да понимаю я, что это идиотизм, понимаю. Но мне, говорю же, семь лет было. Много ли я понимал.

Ночью мне снились сны. Часто. Почти каждый день. И вот это было тяжело, эти сны. Потому что ночью мне снилось почти всегда одно и то же: что была авария, и мой отец разбился в машине насмерть. И как раз там, во сне, мне становилось ясно, какое это горе для меня и для мамы, и какой же это кошмар, и что ни в коем случае не должно этого быть. И я просыпался сначала в поту, а потом с облегчением: это сон, это только сон. На том переходе между сном и явью мне было спокойно, потому что во сне я ощущал, какая это была бы для меня потеря, если бы с отцом что-то случилось, а наяву я осознавал, что он жив, и, значит, всё в порядке. Но потом наступало утро, и я опять видел, как отец подходит к маме и говорит ей "доброе утро", и целует в щеку, а на щеке у мамы родинка, на правой, маленькая, и вот отец целовал так, чтобы обязательно накрыть губами эту родинку, и я это видел, потому что я тоже её в эту щеку так целовал. И я вспоминал этот свой сон, про аварию, и понимал, что если бы он и правда разбился, то прекратил бы наконец дотрагиваться до мамы и оставаться с ней наедине, и всё бы прекратилось, и мама бы жила только со мной, без него. И я бы жил только с ней, без него. Совсем без него. И так мне делалось от этих мыслей страшно, что я кидался к нему на шею и висел на нём покаянно, а он держал меня на руках и гладил по голове. Иногда мне кажется, что он меня понимал. По-мужски понимал. Но вряд ли ему это его понимание самому было заметно.

Ты только не думай, что у меня кроме этого странного полусна, полукошмара, ничего в жизни не было. Я был нормальным семилетним мальчишкой, у меня были друзья и велосипед, у меня были марки, я любил смотреть телевизор, обожал мороженое и мог за один присест сожрать целую банку солёных огурцов. У меня были родители, отец и мама, и обоих я очень любил. Всё было по-человечески, и, может быть, прошло бы просто само собой, если бы не то, что случилось дальше.

А дальше случилось очень простое. Я опять спал, и мне опять снился тот сон, по аварию. Только этот сон был хуже, страшнее: в нём я как бы видел всё происходящее со стороны, как на экране телевизора, и мог в любой момент прекратить зрелище, просто нажав на кнопку "выключить". И там, во сне, я твёрдо знал, что пока я смотрю и не нажимаю на кнопку - авария длится. Но как только я на неё нажму, всё сразу закончится и никакой аварии не будет. Машины остановятся, огонь успокоится, все разъедутся по своим делам, и отец останется жив. Но только если я нажму. И вот смотрю я на экран, во сне смотрю, но как наяву, очень реалистично, и вижу своего отца в машине, и вижу как эта машина несётся с дикой скоростью по мокрому шоссе (отец всегда водил машину очень быстро, мама его вечно упрекала и за него беспокоилась, особенно если он ехал по мокрому шоссе), вижу, как она подлетает к повороту и не вписывается в него, вылетает за край, фильмы я похожие смотрел, что ли, не знаю, где я взял такую именно картину аварии, где-то увидел, наверное, вылетает за край и летит с обрыва. Кувыркается. Опять кувыркается. И взрывается где-то внизу.

Этот-то сон был обычным, но, просмотрев его один раз, я начал смотреть его снова. Уже точно, даже и в самом сне, зная, что произойдёт - как-то так получилось, что в первый раз мне как бы показали сценарий и объяснили, что может быть, а теперь вот шла сама игра, или как это еще назвать. В которой я должен был аварию предотвратить - это было, в общем, такое условие. Вот, думал я, глядя на несущуюся по блестящему асфальту машину, вот сейчас, вот еще чуть-чуть, еще миг, а красиво она летела, глаз не оторвать, яркая красная машина (отец любил яркие цвета), на черном-черном шоссе, с дикой скоростью, мне это ужасно нравилось, мне тоже нравилась скорость, как и ему, я же его родной сын, между прочим, красиво летела, и вот она не вписывается в поворот, и я знаю, что надо нажимать, надо прекращать это всё быстро, потому что следующим кадром она вылетит за ограждение и уже нажимай, не нажимай, не поможешь, но она ведь так красиво летит, так красиво, и я смотрю на неё, не в силах оторваться, и знаю, что там, внутри, мой отец, и он погибнет, если я не нажму на эту дурацкую кнопку, погибнет, и не будет больше подходить к маме и целовать её в шею, не будет оставаться с ней наедине, когда я ухожу в школу, не будет брать её на руки и кружить... А машина его тем временем бешено вращается на мокром асфальте, и визжит шинами, и выбрасывается за край дороги, и я вижу, как она кувыркается, и я еще могу нажать на свою кнопку и, может быть, хоть что-то остановить, и я смотрю, не отрываясь, и вижу, как после серии кувырков машина долетает до самого низа и взрывается там, внизу.

Охватившее меня сразу за этим чувство вины было таким сильным, что вышвырнуло меня из сна, как монетку из фонтана. Да-да, вот ты удивляешься, а со мной так и было: я проснулся от чувства вины, как от физической боли. Сел на кровати. Потряс головой. Встал на холодный пол, зачем-то попрыгал. Осторожно открыл дверь своей комнаты и вышел в коридор. Чувство вины не проходило. Я вышел в кухню, там сидела мама, одна - она ждала отца, который должен был откуда-то поздно вернуться. В кухне было тепло, за окном шуршал дождь, мама сидела и решала кроссворд. Подняла на меня голову и спросила "птичкин, ты чего не спишь?". Улыбнулась. Я не мог объяснить ей, что не сплю от чувства вины. Сказал, что хочу пить. Попил. Поцеловал маму в правую щеку - ту, где родинка - постаравшись при этом точно прикрыть родинку губами. Чувство вины не проходило. Я потоптался еще возле мамы, размышляя, что бы еще придумать, чтобы подольше не идти спать, и тут зазвонил телефон. Мама подняла трубку и ей сообщили, что полчаса назад отец разбился в аварии, не вписавшись в поворот и вылетев с обрыва на мокром шоссе. Честно говоря, я не удивился.

Потом я долго жил и твёрдо знал, что убил своего отца. Только не надо мне травить про совпадения, про "дошедшую информацию" и про чуткость маленьких детей. Я ведь точно знал, что смотрел на аварию и мог её остановить, нажав на кнопку "выключить", и не остановил. Я сделал то, что хотел, я получил то, что хотел, и вина была на мне. Целиком.

При этом я нормально жил, надо сказать, не стал заикой или наркоманом, не ушел из школы, не онемел, скажем, и не разлюбил маму. Ничего со мной, по большому счету, вообще не случилось. Ну, погиб отец, большое горе, да, но при этом меня еще и жалели - вот это было невыносимее всего. Когда приходили разные тёти, и гладили меня по голове, и при этом плакали, потому что отца многие искренне любили, и я знал, что они его любили тоже, и я ведь его любил, и никто бы всё равно не поверил, что всё случилось из-за меня, что это я его убил. Я это знал, и я знал это один.

Мама пошла работать, извлекла из ящика свой университетский диплом и начала уходить по утрам и возвращаться вечером. Она осталась такой же красивой, только погрустнела, и эта грусть делала её вообще неотразимой, женихи вились стаями просто. Но мама не хотела замуж ни за кого - во-первых, потому, что после отца они ей все (это она мне сама рассказывала) казались пресными и лишними, а во-вторых, из-за меня. Как-то так само получилось, что я стал как бы главой семьи. Мама при отце ничего не решала делового, ей это было не нужно, всё решал он - а теперь, как только я подрос, я тоже стал всё решать. Голова у меня всегда была неплохая, так что решения я принимал здраво, мама не жаловалась. Я всегда старался, чтобы ей было хорошо. Думаю, в какой-то мере ей и было хорошо. Ей и теперь хорошо.

Только дежурное моё чувство вины, огромное, как тот полёт с обрыва, на котором закончился мой отец, не покидало меня никогда. Из-за него, и из-за того, что я всё время был вынужден что-то решать, мне вечно было сложно и неуютно. Каждый раз я ощущал свою ответственность, за всё ответственность, и, беря её на себя, тут же ощущал свою этой ответственности недостойность. Я спал на кровати и мне было ясно, что с моими грехами спать на кровати - грех. Я обнимал женщин и маялся, что им со мной плохо, потому что я - это я, и нет мне прощения. Я входил в комнату и мне тут же делалось пусто, потому что в комнате вместо меня должен был быть мой отец.

Я получил хорошее образование, мама настояла, и нашел замечательную работу. Наши старые связи, плюс моя светлая голова, плюс образование - всё сыграло мне на руку. Я работал - да почему "работал", я и до сих пор там работаю - в огромном концерне, где постепенно стал довольно большим начальником. А потом я встретил Резу.

Реза была не такой, как все - это я понял сразу. Реза хотела от меня не души, не тела, не любви, не денег - Реза хотела меня целиком. Реза была хозяйкой, настоящей хозяйкой, классной, а такие хозяйки сами находят себе рабов. Она мне ничего не объясняла и не предлагала, она просто в день нашей первой встречи, понаблюдав за мной какое-то время, подошла и сказала "пошли", и тут же повернулась и пошла, не оборачиваясь и не проверяя, пошел я или нет, как будто зная, что я не мог не пойти. И я внезапно ощутил, что с моих плеч наконец-то упала эта жуткая проблема выбора: делать или нет. Хотеть или нет. Быть или нет. Я не Гамлет, мне тяжело все время выбирать. Я устал. Когда я пошел вслед за Резой, она привела меня к себе домой, завела в маленькую комнату без мебели, ничего не сказала, вышла и заперла за собой дверь. И знаешь, что было? Я упал на голый пол, не упал даже, а просто лёг, голый деревянный пол, теплые такие доски, коричневые, шершавые, я лёг на них щекой и заснул. Заснул, точно зная, что мне не надо решать, когда вставать и куда идти. Что делать и зачем. Как быть, и кем быть. Зная, что когда Реза захочет, она меня откроет. А пока не захочет - я могу спать. Мне не надо следить за будильником или не следить и страдать, что я снова теряю время. Мне не надо ничего, я ничего не могу, меня взяли себе, как вещь, и я, как вещь, могу ни о чем не думать. Знаешь, ты можешь мне не поверить, но я скажу: в этой комнате Резы, на голых досках, запертый снаружи и не знающий, что со мной будет дальше, я в первый раз с моих семи лет спал спокойно. Я был в безопасности. Мне больше не было страшно: мне больше ничего не грозило.

Потом было разное, невыносимое, сладостное, предсказуемое, цепи, хлысты, ошейник, да ты всё про такое знаешь, я тебе тут не тематические лекции пришел читать. Я остался на своей работе, но всё остальное моё время принадлежит Резе. Остаться на работе мне тоже велела она. Когда мы куда-нибудь приходим - ты видел, как это выглядит - я сажусь на табуретку, или, чаще, на голый пол у Резиных ног, а Реза размещается в каком-нибудь кресле, я ей его приношу. И она такая большая в этом глубоком кресле, такая сильная, и ей удобно и мягко, и она отвечает на все вопросы, я ведь не буду ни с кем говорить, раз она рядом, и она общается с людьми, а я ни с кем не общаюсь, меня никто не достанет, между мною и миром сидит Реза и закрывает меня от всего. Реза решает, куда идти и когда уходить. Реза решает, что делать. Реза решает, насколько сильно ударить. Реза решает, за что.

А я сижу на своём голом полу и твёрдо знаю, что уж это-то - моё место, и никто его у меня не отнимет. Никто больше у меня не отнимет, никто, никогда, ничего. А раз у меня нельзя ничего отнять - значит, я наконец-то по-настоящему свободен.

(с) В. Райхер
Надоело листать страницы? Зарегистрируйтесь и станет удобнее.

Нравится пост? Жми:


Похожие новости
КартинкиКорабль в бутылкеТраншейная война-2. НожиPlan Gobla - Петр Налич ГитарAllure
Все фото приколы и картинки »

РЕГИСТРАЦИЯ НА САЙТЕ ЗА 20 СЕКУНД
Меньше рекламы, добавление новостей, голосование, подарки...

1: 13 мая 2010 14:42
 
хм, типа понастаящему свободен тока тогда, кода за тебя всё решает кто-то другой? belay
нет, такая свобода не для меня...

2: 13 мая 2010 14:58
 
Чувство вины привело к непредсказуемому результату, никогда не задумывалась почему люди могут так себя вести.

3: 13 мая 2010 15:29
 
бррррр
жутко

4: 13 мая 2010 15:31
 
Похоже быть извращенцем становится модным butcher

5: 14 мая 2010 07:34
 
popcorm1 интересно

6: 14 мая 2010 09:23
 
ох,это детское чувство вины,скольких проблем многие люди могли бы избежать в жизни,избавясь от него) winked
Информация
Вы не можете оставлять комментарии к данной новости.

Загрузка. Пожалуйста, подождите...