Копипаст.ру - юмор, фотографии, анекдоты, игры


Немного ссылок:

Ссылка на полную новость: Страна чудес


Рубрика: Блоги

Страна чудес


25 апреля 2011 в 13:17

1

Когда-то я думала, что самое страшное в жизни – сойти с ума.

Нет.

Самое страшное для меня наступило, когда я потеряла тебя. Тебя больше нет со мной. Ты не ушел, не умер, не бросил меня, ты даже не обиделся и не пропал. Ты просто вышел из этой чертовой системы координат, в которую не вписывался никогда. Точнее не так. Наверное, это я вышла из твоей системы, из твоей плоскости, из твоего пространства. И вошла в эту реальность, родную, но чужую мне, как город детства, в который приезжаешь после десятка лет в столице и не знаешь, куда деть глаза, и кажешься себе таким нелепым, большим и неуместным, в этом милом, наивном и жутковатом вареве, именуемом глобальным и пустым словом Родина.

Объяснить себе это иначе я просто не смогла.

2

«Где же ты нашла его, Такого?» – с завистью спрашивали подруги. А я смеялась и в сотый раз рассказывала, что эта история началась в больнице. Точнее, не так. Эта история началась на несколько дней раньше, когда я, торопясь, судя по всему, на небеса, но думая, что тороплюсь на выставку в «Этажи», перебегала Лиговку по земле, наплевав на подземный переход, и решила потягаться прочностью с серебристым джипом.

Мне повезло. Он ехал немногим быстрее моего бега. Сначала я почувствовала резкую боль в левом боку. А дальше как в замедленной съемке наблюдала, как растерянная морда джипа с расползшейся по лобовому стеклу паутиной трещин летит куда-то вниз и назад от меня. Потом мимо вниз головой стремительно пролетели дома, вывеска «Буквоеда», дальше прямо подо мной оказалось небо, и вот вновь замелькавший асфальт встретил меня своими отнюдь не ласковыми объятьями. Говорят, в такие моменты перед глазами проносится вся жизнь. Врут. В моей голове была только одна мысль: «Сейчас упаду, и детский черешневый сок в стекле, который лежит у меня в кармане сумки, разобьется. Сумку потом не отстирать».

Говорили, что я пролетела 27 метров. Говорили, что при таких авариях не выживают. Тем не менее, в больницу меня доставили с переломом ноги и трех ребер. У меня не было даже сотрясения мозга. А сумку я, и правда, не отстирала.

На третий день после аварии, когда мама, не спавшая последние ночи, ушла на соседнюю кровать поспать, дверь в палату открылась, и пришел ты. Вообще-то ты ошибся дверью. Ты шел навещать друга, которого четвертый месяц собирали по кусочкам после неудачного спуска с горы. Но я думала, да и, откровенно говоря, думаю, до сих пор, что ты шел именно ко мне. К слову, друга тогда уже почти собрали, и выписался он даже раньше, чем я.
К нему в тот день ты так и не попал. Мы проболтали шепотом и просмеялись весь день, пока мама не начала просыпаться. Ты был смешным, милым, обаятельным и очень родным, будто я сто лет знала тебя. Будто ты сто лет знал меня. Ты попадал в ноты, ты был чутким и внимательным, интересным и безбашенным. Ты был лучшим.

Так мы встретились. Так изменилась моя жизнь. Так изменилась я сама. Почти сразу после выписки мы сняли квартиру, и я стала жить не с родителями, а с тобой. Мама переживала, думала, что мне одиноко там, и не одобряла моего нового образа жизни. Я, действительно, очень изменилась. Из общительной девушки, которая все вечера проводила с друзьями, я превратилась в маленькую домашнюю жену, в человека, который никуда не ходит и ни с кем не общается. Внешне это выглядело именно так. На самом деле мой мир бы широк и красочен. Как краеугольные стеклышки в пластиковом детском белом калейдоскопе наши дни и наши отношения каждый день принимали разные узоры. Мне было интересно с тобой. Нет. Не так. Мне было ИНТЕРЕСНО с тобой. Мы организовали свою жизнь так, что практически все время были вместе. Мы работали дома на себя. Ты называл это фрилансом, я – работой. Мы могли целыми днями не вылезать из постели, то утыкаясь лицами в ноутбуки, то занимаясь любовью, то снова начиная работать. Мы были абсолютно свободны в своей любви, но нам не хотелось никуда друг от друга. Мы ходили в театры, музеи и кино – только вдвоем. Мы не любили гостей и не звали их, и сами не ходили в гости, потому что нам было хорошо одним. Редко-редко мы решали встретиться со старыми друзьями, чтобы не терять связи. Тогда мы с девочками шли в «Япошу», создавать иллюзию, что едим невредные для наших поп рыбку-рисик. А ты с парнями шел в «Пицца-Хат» наедать вредным-мучным очаровательные мягкие бочка, которые нависали над твоими боксерами, когда ты с видом Супермена, Человека-Паука и Джонни Деппа в одном лице чуть неуклюже орудовал дрелью, которая нещадными, визгливыми фрикциями лишала чести хозяйскую стену со светло-персиковыми обоями. Они казались мне «скорее розовыми», а тебе – «скорее коричневыми»…

А еще мы с тобой говорили. Обо всем. Говорили так, как я не говорила никогда и ни с кем. Мы рассказывали друг другу все о себе. Вспоминали наши жизни «до», спорили об искусстве и религии, о музыке и литературе, рассказывали друг другу случаи из своего детства, из детства своих родителей, пересказывали фильмы и книги, обсуждали эротические фантазии, и сексуальные желания, и секс вообще, сплетничали про общих знакомых и про тех, кого знаем только понаслышке. Мы говорили практически постоянно. Мне был интересен ты, а тебя – я.
Мы смотрели кино – лирические девчачьи сопли для меня и смешные брутальные боевики для тебя, дешевенькую попсу, ворованную умельцами-пиратами в кинотеатрах, и такой любимый нами обоими арт-хаус. Мы смотрели все – тупые американские комедии, фильмы BBC, документальное кино, даже порно-ролики Вконтакте.

Мы запоем читали книги. «Буквоед», «Дом книги» и «Искатель» едва выдерживали наши набеги, полок и шкафов в доме не хватало. Книги стопочками выстраивались по всей квартире, создавая естественные перегородки, укромные уголки и неожиданные обрушения, неизменно вызывающие наш хохот. Мы любили читать друг другу вслух. Сидеть где-нибудь в коридоре, сплетаясь ногами и руками и читать вслух стихи…

Друг с другом у нас не было границ. Ни моральных, ни тактильных, ни сексуальных. Мы пробовали все, что хотелось, не боялись говорить друг другу о своих желаниях и воплощать их.
Мы говорили друг с другом даже о наших влюбленностях в других людей. И такое тоже было. Исключительно со мной, правда. Ты был стабилен. Когда меня заносило, ты внимательно выслушивал меня, проговаривал со мной это, прорабатывал, проигрывал и в итоге оставался победителем. Я оставалась с тобой. Мне не нужен был никто, кроме тебя.

Единственное, что омрачало мое счастье – это мои, ставшие совсем странными, отношения с мамой. Она недолюбливала тебя. Точнее, не так. Она не могла понять, как ей относиться к тебе. Она приходила, когда тебя не было дома. Эти визиты были нечастыми, печальными и носили скорее официальный, нежели искренний и душевный характер. С каждым разом становилось все хуже. Мы не знали, как общаться друг с другом, о чем говорить. Мне хотелось рассказать ей о своей любви, хотелось поделиться с ней. Но когда я начинала говорить о тебе, она становилась какой-то совершенно неестественной и деревянной, странно озиралась и изредка задавала какие-то буквально-уточняющие вопросы, которые своей гиперболизированной приближенностью к нашей с тобой жизни только подчеркивали, насколько далеко мы с тобой от нее, от мамы. Иногда она даже начинала плакать и спрашивать, как же я тут, одна, и говорить, что я стала совсем другой. Я не винила ее. Я сама чувствовала очень сильные перемены в себе и понимала, что ей эти перемены еще более непонятны.
В наших отношениях с тобой был лишь один странный факт. Я ни разу не видела тебя спящим. Я засыпала первой, а когда я просыпалась, ты уже будто ждал меня. И я всегда радовалась, увидев тебя утром. Или ночью. Или в любой другой миг моего пробуждения. Мне нравилось засыпать и просыпаться рядом с тобой. И как бы банально это ни было, мне нравилось жить с тобой.

А потом ты устал. Я не знала об этом. Ты ничего не говорил. Просто однажды утром я проснулась, а тебя не было. Я, как обычно открыла глаза и поняла, что лежу одна. Я встала, и меня пронзило какое-то дикое одиночество. В квартире не было ничего твоего. Все те вещи, которые могли бы быть классифицированы как «наши» остались. Но все то, что было исключительно твоим (а ты, как и подобает мужчине, обходился скромным скарбом, способным уместиться в пару спортивных сумок) исчезло. Причем меня не покидало странное чувство, будто тебя и не было в моей жизни.

Три дня я лезла на стену от горя. Я не знала, что делать. Я с ужасом поняла, что прожив с тобой почти два года, я не удосужилась узнать ни одного телефона, по которому тебя можно было найти, кроме твоего собственного номера. На твой номер я звонила беспрерывно и также беспрерывно равнодушный, ненавидимый всеми голос робота-женщины в трубке нагло врал мне, что вызываемого номера не существует. Я плакала на плече у мамы, она поддерживала меня, но оставалась такой же деревянной, как всегда, когда речь заходила о тебе.

На четвертый день, взяв с меня клятву, что я ничего не натворю с собой, мама вышла за хлебом. В этот момент ты вернулся. Ты зашел со своими ключами, со своими вещами, со своей улыбкой, и мир, почти обрушившийся уже, вдруг ровно и спокойно занял свои места. И пристегнул ремни.

Я позвонила маме и попросила ее ехать домой, сказав, что ты вернулся. Тебя я не спрашивала ни о чем. Сам ты сказал лишь одну фразу: «Мне нужно было отдохнуть».
И мы стали жить по-прежнему.

Только в следующий раз, когда мама должна была прийти к нам, она пришла не одна. Она пришла с подругой, с новой подругой, тетей Любой. Тетя Люба была милой, спокойной, вежливой и очень заинтересованно расспрашивала меня про мои отношения с тобой. Я, изголодавшаяся по возможности поговорить с кем-то о тебе, с радостью рассказывала ей. А она слушала и тепло, очень тепло, глядела на меня. Мне казалось, она понимает, она чувствует, что наш с тобой мир строится по совсем другим законам, что мы живем в другом измерении, в другой плоскости.

А потом я снова оказалась в больнице. Как и почему – я не помнила. Мне не было плохо. Я лежала в отдельной палате (по блату, оказалось, что тетя Люба, теперь уже Любовь Никитична, работала в той больнице врачом), ты и мама по очереди приходили ко мне, я много думала и много спала. И именно в этот момент случилось самое страшное в моей жизни – я потеряла тебя…

3

С тех пор пошло много лет. И кажется, я постепенно оправилась от того ужаса, от того шока, от того гадкого чувства, будто валишься на огромной скорости в черную дыру, хватаясь за что попало, обдирая руки и уворачиваясь от того, что летит навстречу, и не понимаешь, то ли это кроличья нора и ты сейчас шлепнешься на пол, пообедаешь пирожком с инструкцией по применению и, искупавшись в море своих собственных слез, окажешься-таки в стране чудес, то ли это не слишком хорошо обустроенный тоннель на тот свет, и ты сейчас бухнешься в голубую лагуну или в котел с кипящей огнедышащей похлебкой, как и подобает: в зависимости от дел и помыслов твоих.

Прошло много лет. Наши отношения с мамой наладились. Я благодарна ей за то, что она сделала для меня. Нет. Не так. Я никогда не прощу ее за то, что она сделала для меня. Но я на ее месте поступила бы точно также. Я работаю дома. Не слишком интересно, но и не отвратительно. Несколько лет назад я стала жить с одним мужчиной. Я не вышла замуж. Я не люблю его, но он хороший человек и прекрасный отец наших детей. И я понимаю, что в моем случае это самый лучший вариант. И в общем, мы неплохо живем.

Но я до сих пор тоскую по тебе. До сих пор я понимаю, что самым страшным для меня было потерять тебя. Отчасти потому, что это означало признать, что мне так никогда и не удалось найти тебя. Отчасти – потому, что встретиться с тобой до сих пор не составляет труда. Нужно просто проверить насколько надежно спрятаны вырванные из моей медицинской карточки страницы с диагнозом F 20.0 «Параноидальная шизофрения» и на несколько дней перестать пить лекарства…

Ксения Шубина
2010



Полная новость "Страна чудес " »»